Главная » Проза

— Надо же, — повторяла Анна. — Надо же, встретились! Кто бы мог подумать! Николай, улыбаясь, пожимал плечами.

Пришло время задаться вопросом: А кто же такой Чичиков? Почти на всём протяжении поэмы он представлял из себя личность загадочную не только для персонажей произведения, но и для читателей. Только в последней главе Гоголь раскрывает всю его подноготную, показывает всю его жизнь, начиная с детства и заканчивая первой встречей у гостиницы губернского города NN – показывает красочно и подробно, и всё же… И всё же образ Чичикова не становится от этого до конца понятным.

Под вербное воскресение в Старо-Петровском монастыре шла всенощная. Когда стали раздавать вербы, то был уже десятый час на исходе, огни потускнели, фитили нагорели, было всё, как в тумане. В церковных сумерках толпа колыхалась, как море, и преосвященному Петру, который был нездоров уже дня три, казалось, что все лица — и старые, и молодые, и мужские, и женские — походили одно на другое, у всех, кто подходил за вербой, одинаковое выражение глаз.

Но вот – другой персонаж: Плюшкин. В чём-то похожий на Собакевича, но совершенно иначе скроенный и внутренне, и внешне, т. е. его антипод. Читатель, наверное, обратил внимание на тот факт, что Гоголь вывел в поэме две пары помещиков, в каждой из которых две личности различны по темпераменту, но одинаковы по своей сути.

Вот интересно. Подрались два человека. Схватились два человека, и слабый человек, то есть совершенно ослабевший, золотушный парнишка заколотил сильного.

В один из январских дней 1985 года (теперь уже не помню, в какой именно) я проснулся, извините за прямоту, знаменитым. Уснул малоизвестным поэтом, а проснулся знаменитым прозаиком. Случилось это в тот день, когда январский номер «Юности» очутился в почтовых ящиках трех миллионов подписчиков.

…Я испуганно открываю глаза и вижу старшину батареи — прапорщика Высовеня.

— Вставай! Трибунал проспишь! — сурово шутит прапорщик.

Живет по соседству со мной добрейшей души старушка. Светленькая и теплая, как осеннее солнышко в пору «бабьего лета». И имя у неё такое уютное, стариной и кружевными занавесочками да душистым вареньем отзывает – Груша. Баба Груша.

Живет на свете человек, его зовут Психопат. У него есть, конечно, имя Сергей Иванович Кудряшов, но в большом селе Крутилине, бывшем райцентре, его зовут Психопат - короче и точнее. Он и правда какой-то ненормальный. Не то что вовсе с вывихом, а так - сдвинутый.

Воспоминания иногда появляются, казалось бы, совсем ни с чего, без всякого внешнего повода и подчиняются какой-то собственной жизни. Часто, очень часто вспоминаю я давний августовский вечер с густым и замлевшим солнечным воздухом, некорыстный наш двор уже в новой деревне, перенесенной от затопленной Ангары, и двух старух на крылечке.

В Грановитой палате, в столовой избе, у великого государя с боярами «сиденье».

Это было 5 мая 1664 года.

Эту печальную и смешную историю - более печальную, чем смешную, - рассказывал мне как-то один приятель, человек, проведший самую пеструю жизнь, бывавший, что называется, .и на коне и под конем, но вовсе не утративший под хлыстом судьбы ни сердечной доброты, ни ясности духа. Лишь одна эта история отразилась на нем несколько странным образом: после нее он раз навсегда перестал ходить в театр и до сих пор не ходит, как бы его ни уговаривали.

Мы с ней учились в одном небольшом городке, в одной школе — только я всегда был в классе «Б»: это называлось в параллельных классах. А затем, окончив школу, поехали поступать в институт, в Москву, и опять встретились: встреча произошла в студенческой столовой. Но мы были еще не студенты — мы были только-только с поезда. Мы ехали в разных вагонах и друг о друге не знали.

Самый большой дом на Арбате – между Никольским и Денежным переулками, теперь они называются Плотников переулок и улица Веснина. Три восьмиэтажных корпуса тесно стоят один за другим, фасад первого выложен белой глазурованной плиткой. Висят таблички: «Ажурная строчка», «Отучение от заикания», «Венерические и мочеполовые болезни»… Низкие арочные проезды, обитые по углам листовым железом, соединяют два глубоких темных двора.

Я был тогда уже не первой молодости, но вздумал учиться живописи, — у меня всегда была страсть к ней, — и, бросив свое имение в Тамбовской губернии, провел зиму в Москве: брал уроки у одного бездарного, но довольно известного художника

Как упоителен, как роскошен летний день в Малороссии! Как томительно жарки те часы, когда полдень блещет в тишине и зное и голубой неизмеримый океан, сладострастным куполом нагнувшийся над землею, кажется, заснул, весь потонувши в неге, обнимая и сжимая прекрасную в воздушных объятиях своих! На нем ни облака. В поле ни речи. Все как будто умерло; вверху только, в небесной глубине дрожит жаворонок, и серебряные песни летят по воздушным ступеням на влюбленную землю, да изредка крик чайки или звонкий голос перепела отдается в степи.

О Довлатове – писателе и человеке – рассказывают его друзья и родные, в том числе вдова писателя Елена Довлатова, поэт и профессор-славист Лев Лосев, писательница Людмила Штерн, свидетельница последних минут жизни Довлатова Алевтина Добрыш.

Как будто совсем недавно была Нюрка неуклюжей, разлапистой девчонкой. Ходила вразвалку, косо переступая ногами, нескладно помахивала длинными руками; при встрече с чужими сторонилась и глядела из-под платка чернявыми глазами смущенно и диковато. А теперь перешла Ваське дорогу статная грудастая девка, на ходу глянула прямо, чуть-чуть улыбчиво, и словно ветром теплым весенним пахнуло Ваське в лицо.

На вокзале Николаевской железной дороги встретились два приятеля: один толстый, другой тонкий. Толстый только что пообедал на вокзале, и губы его, подернутые маслом, лоснились, как спелые вишни. Пахло от него хересом и флер-д'оранжем.

— …Но что-то стряслось!

— Не знаю.

— Ты, Митя, подумай.