Слово к погибшим. Ярополк Семенов

Мертвые товарищи мои,

Разделявшие со мной бои

И в разведки по болотным тропам

Кравшиеся к вражеским окопам,

Хмурым утром и во тьме ночной

Без раздумий шедшие за мной,

Доверявшиеся мне, как дети,

Я — пред вашей памятью в ответе!

Что я думал, — выразят слова ли? —

Как от порций вражьего свинца

Под моей рукой переставали

Биться ваши смелые сердца.

…Хоронили наспех, на ходу

И над свежим холмиком могильным

Ставили фанерную звезду

С надписью карандашом чернильным.

И с могилой рядом, в блиндаже,

Шли варить в манерках концентраты,

Грусть и боль очередной утраты

В длинный счет врагу вписав в душе…

Не изведав подлости и грязи,

Вы ушли… А я — уже не тот!

Слишком много за истекший год

Мне пришлось увидеть безобразий.

Как мы были смелы и чисты,

Проползая под огнем кусты!

Как упрямо к грохоту сражений

Пробирались мы из окружений!

Помните?.. Среди любых невзгод

Шуткою я ободрял вас первый.

Но теперь, пройдя за этот год

Сквозь штабы, госпиталя, резервы,

Признаюсь вам: я уже не тот;

Признаюсь: не выдержали нервы.

Сколько я увидел подлецов!

В первый раз душа во мне застыла,

Как повел в атаку я бойцов,

Вам на смену присланных из тыла.

Вспомнить я без дрожи не могу,

Как при первой вражеской ракете

Ружья бросили вояки эти

И, зарывши головы в снегу,

Задницы подставили врагу…

Я стоял, сгорая от стыда

Перед памятью священной вашей,

И меня лишь только снайпер вражий

От самоубийства спас тогда.

Помню: двигаться начав едва, я

Обходил теплушки под Москвой,

Раненым вопросы задавая:

“Долго ль были на передовой?”

Помню: без смущенья, без печали —

На мои тревожные слова —

Мне самодовольно отвечали

Все, как на подбор, кто: “День”, кто: “Два”…

“Не лечить, а бить бы вас в упор!” —

Думал я, глотая слезы гнева.

Тысячи! И все, как на подбор,

С перевязанною кистью левой.

Боевые мертвые друзья,

Вам покойно ли в сырых могилах?

Вы не знали мерзостей… Но я

Все, что видел, — вынести не в силах.

Вы, проделавшие тяжкий путь

От границ в июне и в июле,

Чистым, честным сном навек заснули,

Не успев на эту мразь взглянуть.

Нет! Не в кисти вражеские пули

Поражали вас, а в лоб и в грудь!..

Безысходной злобою палимый,

Сдерживая ругань на губах,

Сколько сволочи “незаменимой”

Видел я в резервах и штабах!

Спрятавшись в тревожнейшие дни

В тыловые щели и в подвале

Две бомбежки отсидев, едва ли

Гордостью не пыжатся они,

Думая: “И мы-де воевали!”

Лишь суметь болтнуть, суметь лизнуть

Да подсунуть вовремя бумагу —

И — посмотришь — орден за отвагу

Труса подлого украсил грудь!

Как же тут не задыхаться злобой?!

Вздулись, как прыщи, как волдыри!

И о нуждах фронтовых, попробуй,

С этой гадиной поговори!

Что им думать о каком-то фронте?

Только их, пожалуйста, не троньте!

Им на все на свете наплевать,

Только бы самим не воевать.

Смотришь, и от грязи голова

Пухнет, и приходят то и дело

В память Маяковского слова:

“Дрянь пока что мало поредела!”

Да и поредела ль хоть чуть-чуть?

Где там?! Гуще стал мерзавцев улей!

Кто им преградит сегодня путь?

Честность гибнет, вражескою пулей

Поражаемая в лоб и в грудь…

Мертвые товарищи мои,

Начинаю я — под грохот пушек —

Забывать названья деревушек,

Близ которых вас водил в бои.

И при жизни вашей, и по смерти

Всех я вас представил к орденам.

Но из штаба возвратились к нам

Все ходатайства в одном конверте.

“Писаны они-де от руки, —

Извещал нас писарь аккуратный, —

И поскольку формы нет печатной,

Возвращаем вам назад листки”.

Спите же, сражений пионеры,

И не ждите славы впереди!

Даже ваши имена с фанеры

Смыли за год начисто дожди.

Спите же, кто в лоб, кто в грудь сражен;

Нет у вас теперь ни чувств, ни нервов.

Пусть в тылу коробками консервов

Штабники смущают ваших жен.

Спите под скоробленной фанерой,

Утомясь от боевых трудов.

Пусть в вагонах милиционеры

Собирают взятки с ваших вдов.

Милые погибшие друзья,

Чистыми лежите вы в могилах;

Вы не знали мерзостей… Но я

Все, что видел, вынести не в силах.

Видел я старушек и детей

С кожей, не скрывающей костей,

И откормленных, семипудовых

Видел я директоров столовых;

Видел я лирических певцов —

Молодых, здоровых жеребцов,

Призывавших к подвигам ретиво

В песнях, сочиняемых под пиво…

Петь и мне, как эти соловьи?

Нет! За грязь, за безобразья эти,

Мертвые товарищи мои,

Я пред вашей памятью в ответе!

Сколько раз пред мразью тыловой

Я и сам склонялся головой.

“Не нажить бы пакостей особых!”

“Плетью не перешибают обух”.

Я — не тот, товарищи, не тот;

Не прошел мне даром этот год!

Черными сомненьями раздвоен,

Я уже не прежний честный воин.

Мертвые товарищи мои,

Я, не раз водивший вас в бои,

Ободрявший вас под грохот брани

И с открытым, поднятым лицом

На врага ходивший под свинцом,

Может быть, побыв средь этой дряни,

Сделался таким же подлецом…

Мальчики погибшие мои,

Вы во всем мне верили, как дети!

За дела и помыслы свои

Я пред вашей памятью в ответе.

Я души своей не погублю:

Каждый промах — кровью искуплю.

Но от вас, погибшие герои,

Настроенья своего не скрою:

Всю тоску, что в сердце берегу,

Злобу всю, накопленную мною,

Ставлю в счет не одному врагу,

Но и многим за своей спиною

И хочу поэтому сейчас,

От двойных обид ожесточась,

Бить фашистов с яростью двойною.

Лучше в поле честно помирать,

Чем о погань руки замарать!

Пусть — без награждений за отвагу —

С порцией немецкого свинца,

Как и вы, я под фанерой лягу,

Но останусь чистым до конца.

Ярополк Семенов

Стихотворение извлечено из материалов дела, заведённого на Семёнова Я.А. по статье 58-10 («Контрреволюционная пропаганда»).

Ярополк Семёнов, родился в Самаре в 1906 г., с первых дней войны ушёл добровольцем на фронт, начал войну лейтенантом, закончил майором, четырежды ранен.

Расстрелян в лагере в Кемеровской обл. в 1950 г., в официальном свидетельстве о смерти, полученном родными в 1957 г., причиной смерти указана язва двенадцатиперстной кишки.