Ранним вечером, на святках, мы сидели за чайным столом в большой голубой гостиной архиерейского дома. Нас было семь человек, восьмой наш хозяин, тогда уже весьма престарелый архиепископ, больной и немощный.

В пансионе в Каннах, куда я приехал в конце августа с намерением купаться в море и писать с натуры, эта странная женщина пила по утрам кофе и обедала за отдельным столиком с неизменно сосредоточенным, мрачным видом

Это реальная история, которая случилась на регате «Tall Ships 2000», так называемой гонке тысячелетия, с командой барка «Крузенштерн». Об этой истории мало кто знает… не знал и я.

У Косовых дом разодет, как невеста. На веревках вокруг дома развешаны яркие шелковые платья, задорно переливающиеся на солнце, всевозможные шали, полушалки, платки, ситцевые и шерстяные отрезы, одежда верхняя, обувь, меховые шапки.

Узкими горными тропинками, от одного дачного поселка до другого, пробиралась вдоль южного берега Крыма маленькая бродячая труппа. Впереди обыкновенно бежал, свесив набок длинный розовый язык, белый пудель Арто, остриженный наподобие льва.

Сижу недавно, смотрю в окно и думаю: а не стать ли мне на старости лет знаменитым писателем?
Времени в обрез - как раз хватит начать мой единственный гениальный роман и постараться успеть его дописать.

Осенним красно-жёлтым вечером совхозный кладовщик Михал Иваныч любовался с крыльца закатом. Вот, глядит он, солнышко остывает, прячется за старую берёзу у забора, сочится сквозь берёзовое золото и – тишина…

Читая роман Дмитрия Юдкина «Эхом вдоль дремлющих улиц», неожиданно понимаешь, что представлен он не единственно лишь в жанровых рамках романа, но и является своего рода философским эссе, в котором анализируется не только суть человеческой личности постсоветского общества

Я сидел наверху этой истоптанной, зажитой, наполненной разными моряками и экспедициями, замусоленной, прекрасной архангельской гостиницы (в старом её крыле), в нашем номере, среди развороченных рюкзаков, разбросанных вещей, среди всех этих сапог, пачек сигарет, бритв, ружей, патронов и всего прочего

Недавно исполнилось двадцать лет со дня кончины писателя Олега Волкова, человека с невероятной судьбой. Он прожил 96 лет, из них 28 провел в тюрьмах, лагерях, ссылках ГУЛАГа, о чем написал книгу «Погружение во тьму».

«Я живу, чтобы свидетельствовать». Олег Васильевич Волков

Один молодой поэт, довольно интересной волевой наружности, автор книги «Навстречу жизни», влюбился на курорте в одну недурненькую особу.

Та моя поездка на родину проходила традиционно. Сначала заглянул к родителям, которые встретили меня в полнейшем соответствии с хлебосольством гоголевских старосветских помещиков. Они, как и всегда, ждали меня в гости не одного – с семьёй, но этого давно уже не случалось.

Октябрьской ночью 1942 года после одиннадцатисуточного переползания с одной среднеазиатской станции на другую эшелон дотянулся до Куйбышева. Откочевали назад то знойные, то ледяные ржавые казахстанские степи, отдышала полынь в открытые двери тамбура, отмаячили навсегда старухи, сидевшие на корточках с мисками по десятке, где в тинистой жиже плавали бараньи кишки и что-то еще баранье, черное.

Вертушка, как назло, задерживалась. Взводный Смородин уже час запрашивал её по радиостанции. Ждите, - говорили ему.

– Борь, а Борь! Купи мне флакончик одеколона опохмелиться. Я тебе дровами заплачу, – клянчил Звонарь.

– Иди к черту!

У меня есть старая шкатулка палисандрового дерева, выложенная по крышке инкрустацией — совсем такая, какую возил с собой Павел Иванович Чичиков.

Мне исполнилось девятнадцать, когда я попал официантом в кафе «Ориенталь». Я был здоров, горяч, службу свою ненавидел; да и трудно мне было любить ее: все-таки я учился кое-чему в детстве, пока жив был отец и мы не бедствовали, – и мог бы заняться чем получше, да уж так вышло, что с тринадцати лет должен был зарабатывать, проходить через огонь и воду.